Архив рубрики «Общеобразовательное»

На работу требуются алхимик и сборщик податей

Такие вакансии озвучил Эстонский фонд Virumaa Muuseumid.  «Алхимик» и «сборщик податей» требуются в музее раквереской крепости.

От кандидатов, однако, не требуется добывать золото из свинца или, что ещё труднее, пополнять казну трудами мытарскими. Обязанности алхимика будут состоять в том, чтобы рассказывать туристам об истории средневековой науки, а сборщик податей по совместительству будет билетным кассиром. Размер предлагаемой зарплаты не указывается.

От кандидатов, в то же время, требуются коммуникабельность и знание английского, эстонского и русского языков. Кроме того, они должны интересоваться историей.

В музейном комплексе раквереской крепости уже действуют такие достопримечательности, как трактир со средневековыми блюдами, камера пыток и площадка для стрельбы из лука. В 2009 году, как сообщается, там были открыты улица Красных фонарей и рабочая комната брадобрея.

Источник: http://lenta.ru

обеденный стол стеклянный украшение вашего дома

Что почём в средневековье

Взято с: http://kate-kapella.diary.ru/p98845568.htm

Не претендую на абсолютную точность, пишу только то, что самой удалось найти. Интересовал меня в основном рубеж XII-XIII веков, но приходилось использовать данные по всему XII-XIII веку.
Итак, искала я такие данные:
1) жалование рыцарей и пехотинцев,
2) покупательная способность денег,
3) отношение английского фунта к французскому турскому ливру

1) По первому пункту повезло сразу, я нашла вот эту таблицу.
Деньги, платная служба и наемничество
Англия

Франция

Источник

2) По второму пункту там же есть интересная статья, из которой я например узнала, что:

Согласно подсчету, цена лошадей нескольких рыцарей, находившихся в 1242 г. на жалованье у Альфонса Пуатевинского, колеблется от 5 до 60 турских ливров, то 30 ливров — средняя цена за лошадь(*73). В 1269 г. различные боевые лошади, купленные для крестового похода Людовика Святого на ярмарках Шампани и Бри (Бар-сюр-Об, Ланьи, Провен), стоили в среднем 85 турских ливров, но это, вероятно, были очень ценные животные, иногда привозимые из Испании и Апулии(*74). Роберт II, граф Артуа, перед походом на Фландрию в 1302 г., во время которого он находился на жалованье у короля с 26 мая по 15 июля, приказал закупить для себя и своей свиты лошадей. Их цена нам известна: 5 «больших коней» (один из Испании) -в среднем 280 парижских ливров, 8 обычных коней — в среднем 115 парижских ливров, 2 парадных коня — в среднем 50 парижских ливров, один скакун — 60 парижских ливров, 14 упряжных лошадей — в среднем 34 парижских ливра и 3 маленьких упряжных лошади- в среднем 12 парижских ливров. Общая стоимость боевого, парадного и упряжного коней для рыцаря составляла 470 турских ливров; правда, объявление о походе на фламандцев должно было взвинтить цены, и в это время счетная монета подверглась полной девальвации, поскольку серебряная марка, равная в 1266 г. 50 турским су и в 1295 г. 61 турскому су, к 23 апреля 1302 г. поднялась до 104 турских су.

Исходя из всего этого разнообразия данных, безусловно фрагментарных *~ и иногда противоречивых, можно заключить, что в XIII в. капитал рыцаря и его свиты, состоявший из наступательного и защитного снаряжения, а также лошадей, в среднем был равен жалованью за 6-8 месяцев. В Англии около 1250 г. стоимость снаряжения рыцаря, включая коней, оценивается как эквивалентная его годовому доходу.

И наконец вот этот интереснейший ресурс, где можно перевести современные фунты стерлингов в ту сумму, какой они были бы в 1270 году или позже (там по десятилетиям). Или можно узнать, сколько зерна, овец и т. п. можно было купить на какую сумму.

3) Третий пункт меня интересовал особо, поскольку жалование в большинстве источников было в шиллингах и пенсах, а найденные цены в основном в турских ливрах.
После долгого разбирательства с использованием множества сайтов, я пришла к такому результату:

Что такое исторический фунт стерлингов и так все знают — фунт (453,6 граммов) серебра.
Один фунт = 20 шиллингов = 240 пенсов
К концу тринадцатого века фунт, похоже девальвировал до трехсот с небольшим граммов, но это просто мой собственный вывод из прочитанного и пересчитанного.

Турский ливр изначально был тем же самым фунтом серебра. Ливр это вообще от латинского libra — римский фунт. И делился он так же:
Один турский ливр = 20 су = 240 денье
Был еще Парижский ливр, который делился так же, но он был дороже, и 1 Парижский су был равен 25 турским денье.

Ливр девальвировал гораздо быстрее фунта, поэтому к началу XIII века они были уже очень не равны. Примерно (очень примерно, поскольку точных цифр нигде не нашла, и поэтому считала сама) один фунт был равен трем с половиной ливрам. А к концу XIII века вроде как уже пяти.
Соотношения су к шиллингу и денье к пенсу считаются аналогично.

Данные, повторяюсь, далеко не точные. Но поскольку мне не научную работу писать, а временами мельком в романе кому-то премии давать и лошадей покупать, этого уже более-менее достаточно.

Цены и жалования XVI-XVIII в.в

Дмитрий Пядышев

http://www.talers.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=56&Itemid=105&showall=1

Более двух столетий с момента начала чеканки качество и стоимость крупных серебряных монет (талеров) оставались стабильными. В Европе XVI-XVII века практически не менялись цены, ну и соответственно жалованья. Конечно, в военное время или в годы сильного неурожая цены на продукты могли вырасти и в десять и более раз, но затем опускались назад. Инфляция начинает ощущаться где-то с последнего десятилетия XVII века и начинает резко набирать ход со второй половины XVIII века. Хотя ещё во времена прусского короля Фридриха Вильгельма I (годы правления 1713-1740 гг.), при котором основными правилами управления в Пруссии стали: «Контроль и экономия», питание королевской семьи было 6 грошеров (1/15 талера) на персону в день, включая самого короля.

Итак, что и сколько стоило в шестнадцатом-семнадцатом веках? Например, кружка пива. Пиво в те годы любили во всех странах Западной Европы. Основной едой для бедной части населения являлись хлеб и ПИВО! Да, да… например, солдат кормили только хлебом, а с утра выдавали ещё и литровую кружку пива. Она называлась «к завтраку», почему с утра? Видимо, чтобы весь день не казался таким уж серым и безнадёжным. Вот, наверное, от куда пошла поговорка: С утра не выпил- весь день пропал! Сколько стоила кружка?

Например, в Англии в XVI-XVIII веках в пабах Лондона или других крупных городах литровая кружка пива стоила 1 пенс (фунт=20 шиллингов, крона(талер)=5 шиллингов, шиллинг=12 пенсам, пенс=4 фартингам). Любимая закуска пиратов бекон обошлась бы всего 6 пенсов за целый 1 кг, а вот свиная вырезка уже 2 шиллинга за кг. Курочка с хрустящей корочкой стоила 8 пенсов, а вот за запечённого гуся просили пару шиллингов. За приготовленную говядину платили 8 пенсов. А целого молодого поросёнка торжественно выносили за два с половиной шиллинга. Свежий хлеб из муки высшего сорта стоил 5 пенсов за кг. Ну, и наконец, сытых и пьяных состоятельных лондонцев отвозили домой из паба на кэбе за 4 пенса.

На рынке цены были следующие(указаны за кг):

Свиная вырезка- 1 шиллинг,

Бекон- 3 пенса,

Говядина – 4 пенса,

Сыр- 6 пенсов,

Масло- 8 пенсов,

Живая курица – 4 пенса,

Гусь- 1 шиллинг,

Поросёнок- 1,5 шиллинга,

Селёдка- 2 пенса,

Мука в зависимости от сорта 2-3 пенса,

Крупы – 1-2 пенса.

А вот одежда и предметы интерьера стоили дорого.

Простая рубашка обходилась в один-два шиллинга, за сюртук или платье нужно было отдать уже до кроны, шляпа до двух-трёх шиллингов. Поэтому приданное для невесты в бедных семьях, действительно, считалось состоянием. Хорошая кровать стоила 20-30 крон, обеденный стол порядка 10 крон, стул- 2 кроны. Но простолюдины в качестве мебели использовали то, что найдут или делали её сами.

Очень дорого в Англии, а особенно, в Шотландии ценился крупный рогатый скот.

Бык или корова стоили 5-7 крон. Недорогая лошадь, которую себе мог позволить сельский учитель или священник стоила 15 крон. Хорошая лошадь стоила от 100 крон.

Лыцарство

Лыцарство

И по внешнему виду, и по внутренним качествам запорожские козаки в общем представляли собой характерные типы своей народности и своего времени. По описанию современников, они были большею частью роста среднего, плечисты, статны, крепки, сильны, на вид полнолицы, округлы и от летнего зноя и степной спеки смугловаты». С Длинными усами на верхней губе, с раскошным оселедцем, или чупрыной, на темени, в барашковой остроконечной шапке на голове, вечно с  люлькой в зубах, истый запорожец всегда смотрел как-то хмуро, вниз, исподлобья, посторонних встречал на первых порах неприветливо, отвечал на вопросы весьма неохотно, но затем мало-помалу смягчался, лицо его постепенно во время разговора принимало веселый вид, живые проницательные глаза загорались блеском огня, и вся фигура его дышала мужеством, удальством, заразительною веселостью и неподражаемым юмором.

Во внутренних качествах запорожского козака замечалась смесь добродетелей и пороков, всегда, впрочем, свойственная людям, считающим войну главным занятием и главным ремеслом своей жизни: жестокие, дикие и беспощадные в отношении своих врагов, запорожские козаки были добрыми друзьями, верными товарищами, истинными братьями в отношениях друг к другу, мирными соседями к своим соратникам по ремеслу, украинским и донским козакам; хищные, кровожадные, невоздержанные на руку, попирающие всякие права чужой собственности на земле ненавистного им ляха или презренного бусурмана, запорожские козаки у себя считали простое воровство какой-нибудь плети или пута страшным уголовным  преступлением, за которое виновного казнили смертною казнью.

Светлую сторону характера запорожских козаков составляли — их благодушие, нестяжательность, щедрость, бескорыстие, постоянство в дружбе, столь высоко ценимой в Запоржье, что, по козацким правилам, грехом считалось обмануть даже черта, если он иногда попадал сичовикам в товарищи; кроме того, светлыми чертами характера запорожских козаков были высокая любовь их к личной свободе, по которой они предпочитали лютую смерть позорному рабству; глубокое уважение к старым и заслуженным воинам и вообще ко всем «военным ступеням»; простота, умеренность и изобретательность, при нужде, в домашнем быту или в разных безвыходных случаях и физических недугах.

В отношении к захожим и заезжим людям запорожские козаки всегда были гостеприимны и страннолюбивы: «Сей обычай был у запорожцев не только к приятелям и знакомым, но и к посторонним людям, и наблюдали сию страннолюбия добродетель строго и неупустительно».

Наравне с гостеприимством и страннолюбием запорожские козаки ставили личную честность как у себя, на Запорожье, так и на войне в отношении врагов православной веры. «Хотя в Сиси, — говорит на этот счет католический патер Китович, — жили люди всякого рода — беглые и отступники от всех вер — однако тамцарствовали такая честность и такая безопасность, что приезжавшие с товарами, или по другим каким делам люди, не боялись и волоска потерять с головы своей. Можно было на улице оставить свои деньги, не опасаясь, чтобы они были похищены. Всякое преступление против чьей-либо честности, гостя или сечевого жителя, немедленно наказывалось смертью».

Война для козака была столь же необходима, как птице крылья, как рыбе вода. Без войны козак — не козак, без войны лыцарь не лыцарь. Козак не столько не боялся, а любил войну. Он заботился не только о том, чтобы спасти себе жизнь, сколько о том, чтобы умереть в бою, как умирают истые рыцари на войне.

По врожденным качествам, присущим истому малоросу, запорожцы отличались умением мастерски рассказывать, умели подмечать смешные стороны у других и предавать их в шутливом, но ни для кого не обидном тоне. «Обычаи у запорожцев чудны, поступки хитры, а речи и вымыслы остры и большею частью на насмешку похожи».

В свободное от походов время запорожские козаки любили, лежа на животах, побалагурить, послушать рассказы других, держа при этом в зубах коротенькие люлечки и попыхивая из них дымком. Люлька для козака первое дело.

Сичевые козаки, по своей жизни и по чистоте нравов, говорит очевидец, считали себя мальтийскими кавалерами, и оттого в Сичь не допускали женщины, будет ли то мать, сестра или посторонняя женщина для козака. «Запорожским козакам не позволяется быть женатыми внутри их жилищ (в Сичи), а которые уже женаты, должно, чтобы жены их жили в близких местах, куда ездят они к ним временно; но сие надобно делать так, чтобы не знали старшины.»

Обычай безженности запорожских козаков может быть объяснен прежде и естественнее всего военным положением их. Постоянно занятый войной, постоянно в погоне за врагом, постоянно подвергаясь разного рода случайностям, запорожец не мог, разумеется, и думать о мирной семейной жизни.

Но кроме этого бессемейную жизнь запорожских козаков обуславливал и самый строй их воинского порядка: товариство требовало от каждого козака выше личного блага ставить благо общества; в силу этого военная добыча запорожских козаков делилась поровну, недвижимое имущество козаков в принципе составляло собственность всего войска. Но чтобы совершенно выполнить долг козацкой жизни, нужно было отказаться от всех семейных обязательств, так как, по евангельскому слову, только «неоженивыйся печется о Господе, оженивыйся о жене».

Таким образом, жизнь запорожского козака — своего рода аскетизм, до которого он дошел опытом, а не заимствовал извне: «Лицарю i лицарська честь: йому треба воювати, а не бiля жiнки пропадати».

Домашняя жизнь сичевых козаков была слишком проста и скромна. «В запорожской черни снискание богатства нимало не уважалось: почитая нужды свои в одном токмо, воинском и промышленном орудиях, не знали они роскоши ни в платье, ни в украшении, ниже в самой пище, которую хозяин и хлопец имел всегда одну и всегда почти одинаковую». «Запорожцi, — по козацкой пословице, — як малi дiти: дай багато — все з’iдять, дай мало — довольнi будуть». На простоту и воздержанность в жизни запорожцы смотрели, как на одну из важнейших и необходимейших причин их непобедимости в борьбе с врагами: только тот, кто победил в себе свои излишние потребности, в состоянии победить и неприятеля».

Будучи в душе поэтами и местателями, запорожцы всегда выбирали самые живописные и красивые места для своих временных и вечных жилищ, влезали на высокие скалы, уединялись в лесные пущи, поднимались на большие курганы и с высоты птичьего полета любовались ландщафтами и предавались тихим думам и возвышенным размышлениям. Будучи высокими ценителями песен, дум и родной музыки, запорожцы любили послушать своих баянов, слепцов-кобзарей, нередко сами складывали песни и думы и сами брались за кобзы, бывшие у них любимым музыкальным инструментом.

Кобзарь у запорожцев был хранителем заветных козацких преданий, живописатель «лыцарских подвигов», иногда первый лекарь больных и раненых, иногда освободитель невольников из плена, иногда поджигатель к военным походам и славным подвигам низовых молодцов. Кобза, по понятию козаков, выдумана самим Богом и его святыми, и отчего она и была у них в такой чести. Для одинокого запорожца, часто скитавшегося по безлюдным степям, не имевшего возможности в течение многих дней ни до кого промолвить слова, кобза была истинною подругою, дружиною верною, которой он поверял свои думы, на которой он разгонял печаль-тугу.

«В пьянстве и бражничестве, — говорит очевидец, — козаки старались превзойти друг друга, и едва ли найдутся во всей христанской Европе такие беззаботные головы, как козацкие. Нет в свете народа, который мог бы сравниться в пьянстве с козаками: не успеют проспаться и вновь уже напиваются».

Впрочем, предаваясь разгулу и бражничеству, запорожские козаки, однако не были похожи на тех жалких пьяниц, которые пропивали свои души в черных и грязных кабаках и которые теряли в них всякий образ и подобие созданий божних: лыцарь даже и в попойках оставался лыцарем. Предаваясь широкому и неудержимому разгулу, козак тем самым выказывал особого рода молодечество, особый взгляд на жизнь человека, вообще напрасно обременяющего себя трудом и заботами и совершенно не понимающего истинного смысла жизни — существовать для веселья и радости.

Однако, несмотря на жизнь с точки зрения веселья и радости, запорожец не был чужд и мрачных дум: в основе характера козака лежала всегда двойственность: то он очень весел, шутлив и общителен, то он грустен, молчалив, угрюм и недоступен. Эта двойственность вытекала, конечно, из самого склада жизни запорожского козака: не имея у себя в Сечи ни роду, ни племени — «вiн iз риби родом, од пугача плодом», отрезанный от семьи, видя постоянно грядущую в очи смерть, козак, разумеется смотрел на все беспечно и свой краткий век старался усладить всякими удовольствиями, доступными ему в Сичи; с другой стороны, тоска по далекой родине, оставленным на произвол судьбы дорогим родным, а, может быть, и милой козацкому сердцу «коханке», черствость одиноких товарищей, думы о грядущей беспомощной старости — заставляли не раз козака впадать в грустные размышления и чуждаться всякого веселья.

Отличительною чертою характера запорожских козаков была и их глубокая религиозность; черта эта объясняется самым складом жизни их: ничто так, говорят, не развивает в человеке религиозного чувства как постоянная война.

Под влиянием истинного религиозного чувства многие из запорожских козаков, чуждаясь веселой, шумной и вольной жизни в Сичи, уходили в дремучие леса, береговые пещеры, речные плавни и там, живя между небом и землей, «спасались о Христе»; на этом поприще являлись истинные подвижники, высокие молитвенники и ревностные исполнители заповедей евангельских и преданий апостольских.

Запорожец под конец, видя приближение грядущей воочию старости и чувствуя себя уже более не способным ни к войне, ни к разгульной жизни, нередко уходил »в ченцi», т.е. в монахи. Большею частью, однако, запоржцы погибали в боях, на море или на суше, во время походов против неприятелей…

Поиск
Ссылки: